Знакомство с семьй татариновых катей николаем

ВЕНИАМИН КАВЕРИН

Мечта разыскать остатки экспедиции капитана Татаринова привела его в Нина Капитоновна что—то рассказывала нам с Катей и вдруг строго . Двоюродный брат был из бедной рыбачьей семьи и, если бы не Николай Антоныч, Казалось бы, что, кроме хорошего, мог я ожидать от этого знакомства?. Его неодолимо манит квартира директора школы Николая. Девочки поголовно примеряли на себя роль Кати Татариновой, обещали ждать своих рыцарей. . в семьи, любимых приёмными родителями не меньше собственных детей. Пожалуй, главная моя проблема при знакомстве с данной книгой. с семьей Николая Антоновича – брата погибшего Татаринова. Здесь же он Новое знакомство оказалось трагическим для вдовы Татаринова, что гибель экспедиции произошла по вине Николая Антоновича, и сделано это Мать Кати не выдержала такого известия и покончила жизнь самоубийством, .

А действие её начинается где-то перед революцией и заканчивается в году. Так что это вроде бы была книга о жизни, современной автору. Но для нас, читавших её в е годы, это уже была история. Естественно, в этом случае, как и в тех книгах, о которых у нас шла речь в предыдущих передачах, для нас в детстве куда важнее была не эпоха, а приключения, как и всегда для детей: Но, с другой стороны, сюжет "Двух капитанов" настолько связан с реалиями того времени, что это, конечно же, видно и через призму приключенческого сюжета.

В этом легко убедиться, перелистав несколько книг из жизни беспризорных. Вот почему я не стану описывать наше путешествие из Энска в Москву. Семь заповедей тёти Даши были вскоре забыты. Мы ругались, дрались, курили, иногда навоз, чтобы согреться. То тётка, поехавшая в Оренбург за солью, потеряла нас по дороге, то мы были беженцами и шли к бабушке в Москву. Мы выдавали себя за братьев. Это производило трогательное впечатление. Мы не умели петь, но я читал в поездах письмо штурмана дальнего плавания.

Помню, как на станции Вышний Волочёк какой-то моложавый седой моряк заставил меня повторить это письмо дважды. Подобно капитану Гаттерасу Петька рассказывал мне о нём с такими подробностями, о которых не подозревал даже и сам Жюль Верн мы шли вперёд и вперёд. Мы шли вперёд не только потому, что в Туркестане был хлеб, а здесь его уже не было, мы шли открывать новую страну, солнечные города, привольные сады. Мы дали друг другу клятву.

Как эта клятва помогала нам! Однажды, подходя к Старой Руссе, мы сбились с дороги и заблудились в лесу. Я лёг на снег и закрыл. Петька пугал меня волками, ругался, даже бил — всё было напрасно.

Два капитана () - фильм - обсуждение - советские фильмы - Кино-Театр.РУ

Я не мог больше сделать ни шагу. Тогда он снял шапку и бросил её на снег. Значит, ты теперь клятвопреступник. Сам сказал, клятвопреступник не получит пощады". Я заплакал, но встал. Поздней ночью мы дошли до деревни. По тому времени это были неслыханные деньги, мать с невольной жадностью прикрыла их руками. На рукаве его форменной гимнастерки был вышит череп, а под черепом — скрещенные кости, Отчим, поступил в батальон смерти. Без сомнения, мои читатели не помнят этих батальонов.

Человек с барабаном вдруг появлялся на каком—нибудь собрании, на гулянье — везде, где было много народу. Он бил в барабан — все умолкали. Тогда другой человек, большей частью офицер с таким же черепом и костями на рукаве, как у моего отчима, начинал говорить.

От имени Временного правительства он приглашал всех в батальон смерти. Но хотя он и утверждал, что каждый записавшийся получит шестьдесят рублей в месяц плюс офицерское обмундирование, не считая подъемных, никому не хотелось умирать за Временное правительство, и в батальон смерти записывались главным образом такие жулики, как мой отчим.

Но в тот день, когда, торжественно—мрачный, он пришел домой в новой форме и принес двести рублей, он никому не казался жуликом. Даже тетя Даша, которая его ненавидела, вышла и неестественно поклонилась.

Вечером он пригласил гостей и произнес речь. Нищие и большевики создают подлую авантюру, от которой, безусловно, страдают все плоды существующего порядка. Для нас, защитников свободы, эта трагедия решается очень. Мы берем в свои руки оружие, и горе тому, кто ради удовлетворения личной власти покусится на революцию и свободу!

Задешево мы ее не отдадим! Такова в общих чертах окружающая момент обстановка! Мать была очень весела в этот вечер. В белой бархатной жакетке, которая очень шла ей, она с бутылкой вина обходила гостей и после каждой рюмки все подливала.

Приятель отчима, коротенький любезный толстяк, тоже из батальона смерти, встал и почтительно предложил выпить за ее здоровье.

Он от души смеялся, когда отчим говорил, а теперь стал очень серьезен. Высоко подняв бокал с вином, он чокнулся с матерью и коротко сказал: Немного порозовев, она вышла на середину комнаты и низко, по—старинному, поклонилась. Потом старик Сковородников произнес ответную речь. Он был пьян и поэтому говорил с очень длинными паузами, во время которых все молчали.

Но меня, например, туда калачом не заманишь. Потому что я за вашу свободу умирать не желаю. Ваша свобода — это торговля. И ваш батальон — та же торговля. Продажа своей будущей смерти за двести рублей. Позвольте, а если я не умру? Он сказал еще что—то про министров—капиталистов и сел. Сжав кулаки, отчим подошел к. Плохо кончился бы этот праздник… Но толстяк который от души смеялся и над ответной речью вскочил и бросился между.

Пока он уговаривал отчима, Сковородников вышел, нарочно громко стуча сапогами. Но праздник все—таки кончился плохо. Должно быть, шел третий час, я давно спал и проснулся от крика. Табачный дым неподвижно висел над столом, все давно ушли, отчим спал на полу, раскинув руки и ноги. Крик повторился, я узнал голос тети Даши и подошел к окну. Какая—то женщина лежала на дворе, и тетя Даша громко дула ей в рот.

Как будто не слыша меня, тетя Даша вскочила, зачем—то обежала наш дом и постучала в окно. Я открыл дверь, она вошла и стала будить отчима. С закрытыми глазами отчим сел, потом снова лег. Так мы его и не добудились.

Всю ночь мы возились с матерью, и только под утро она пришла в. Это был простой обморок, но, падая, она ударилась головой о камни, и мы, к несчастью, узнали об этом лишь от доктора к вечеру другого дня.

Доктор велел прикладывать лед. Но покупать лед всем показалось странным, и тетя Даша решила вместо льда прикладывать мокрое полотенце.

Я помню, как Саня выбегала во двор, плача, мочила полотенце в ведре и возвращалась, вытирая слезы ладонью. Мать лежала спокойная, такая же бледная, как. Ни разу она не спросила об отчиме, на другой день перебравшемся в свой батальон, но зато нас — меня и сестру — не отпускала от себя ни на шаг. Тошнота мучила ее, она поминутно щурилась, как будто старалась что—то разглядеть, и это почему—то очень не нравилось тете Даше. Она проболела три недели и, кажется, уже начинала поправляться. Однажды я проснулся под утро и увидел, что она сидит в постели, спустив босые ноги на пол.

Она посмотрела на меня исподлобья, и вдруг я понял, что она меня не видит. Все с тем же внимательным, строгим выражением она отвела мои руки, когда я хотел ее уложить… С этого дня она перестала есть, и доктор велел кормить ее насильно яйцами и маслом. Это был прекрасный совет, но у нас не было денег, а в городе не было ни яиц, ни масла. Тетя Даша ругала ее и плакала, а мать лежала рассеянная, мрачная, перекинув на грудь черные косы, и не говорила ни слова.

Она стала очень ласкова со мной с тех пор, как заболела, и даже как будто полюбила не меньше, чем Саню. Часто она подолгу смотрела на меня — внимательно и, кажется, с каким—то удивлением. Никогда она не плакала до болезни, а теперь — каждый день, и я понимал, о чем она плачет. Она жалела, что прежде не любила меня, раскаивалась, что забыла отца, быть может, просила прощения за Гаера, за все, что он с нами делал.

На какое—то оцепенение нашло на. Все валилось из рук, я ничего не делал, ни о чем не. Таков был и наш последний разговор — ни я, ни она не произнесли ни слова. Она только подозвала меня и взяла за руку, качая головой и с трудом удерживая дрожащие губы… Я понял, что она хочет проститься. Но, как чурбан, я стоял, опустив голову и упорно глядя вниз, на пол.

На другой день она умерла… В полной походной форме, с винтовкой за плечами, с гранатой у пояса, отчим плакал в сенях, но никто почему—то не обращал на него никакого внимания… Мы с сестрой сидели во дворе, и все, кто бы ни пришел, останавливались подле нас и говорили одно и то же: Мне казалось, что мы должны сидеть во дворе, пока не кончится этот обряд.

И вот мы сидели и ждали. Мне запомнилось каждое слово, каждое движение — и свое, и чужое.

Два капитана

Я понял, почему в первый день при матери, лежавшей на столе с иконкой в сложенных руках, все говорили шепотом, потом все громче и наконец, своими обыкновенными голосами. Я с ужасом заметил, что и сам вдруг начинал думать о другом. Неужели я привык, неужели я думаю о битке со свинцовой пулей, который Петька подарил мне уже давно, а я из—за смерти матери так и не собрался испытать этот биток!

И сейчас же с раскаяньем я принуждал себя думать о маме. Так было и в день похорон. У Сани болела голова, и ее оставили дома. Отчим, которого с утра вызвали в батальон, опоздал к выносу, и мы, прождав его добрых два часа, одни отправились за гробом. Мы — это Сковородников, тетя Даша и. Они шли пешком, тетя Даша держалась за какую—то скобу, чтобы не отставать, а меня посадили на колесницу. Стыдно вспомнить, но я чувствовал гордость, когда знакомые мальчишки встречались по дороге и, остановившись, провожали нашу процессию глазами или когда кто—нибудь на две—три минуты присоединялся к нам, чтобы спросить, кого это хоронят.

Сейчас же я начинал ругать. Но мы ехали все дальше и дальше, равнодушный кучер в кепке и грязном балахоне сонно покрикивал на клячу, и мысль опять начинала бродить бог весть где — далеко от этого бедного, едва прикрытого белой тряпкой гроба. Вот Застенная; вдоль городской стены деревянные щиты закрывали проломы, чтобы никто не прошел в Летний сад без билета. И никто, кроме нас с Петькой, не знал, что предпоследний щит можно раздвинуть — и, пожалуйста, ты в саду! Хочешь — слушай музыку, хочешь — нарви тайком левкоев в садоводстве и после спектакля продавай публике — пять копеек за пучок!

Вот — кадетский корпус; возы с матрацами стоят во дворе, и люди в светлых шинелях, не то офицеры, не то гимназисты, зачем—то тащат матрацы, закладывают ими окна во втором этаже. Вот Афонина горка, про которую в городе говорили, что это засыпанная церковь и в пасхальную ночь из—под земли слышится пенье.

Кто—то копошился на Афониной горке, и, приглядевшись, я различил те же светлые шинели, мелькавшие среди наваленных веток. И вдруг я очнулся. Я вспомнил, что еще когда мы проезжали Базарную площадь, у ворот присутствия стоял часовой, в саду за решеткой торопливо ходили какие—то люди в штатском, и один из них тащил пулемет.

Магазины были закрыты, улицы пусты, за Сергиевской мы не встретили ни одного человека. Кучер в грязном балахоне торопился, то и дело подхлестывая лошадь. Тетя Даша и Сковородников едва поспевали. Тетя Даша догнала нас и стала ругаться: Спуск к реке был прорыт в косогоре, и несколько минут мы ехали, ничего не видя по сторонам. Где—то стреляли, но все реже. Мельничий мост, с которого я не раз ловил пескарей, был уже виден.

И вдруг кучер привстал, замахнулся… Лошадь рванулась, и мы помчались вдоль берега, далеко за собой оставив Сковородникова и тетю Дашу. Наверно, это были пули, потому что мелкие щепочки стали отлетать от колесницы, и одна попала мне прямо в лицо. Резной столбик, за который я держался рукой, зашатался, заскрипел, нас тряхнуло, и он упал на дорогу. Я слышал, как где—то позади кричал Сковородников, плачущим голосом ругалась тетя Даша.

Надвинув пониже свою кепку и крутя над головой кнутом, кучер гнал лошадь прямо на мост, как будто не видя, что въезд перегорожен какими—то балками, досками, кирпичами. Лошадь попятилась, рванулась направо, налево и остановилась. Среди людей, выбежавших к нам из—за этих балок, я узнал знакомого наборщика, который прошлым летом снимал комнату у гадалки на соседнем дворе. В руках у него была винтовка, а за кожаным поясом, выглядевшим очень странно на обыкновенном пальто, торчал наган.

Все они были вооружены, у некоторых были даже шашки. Кучер слез, подоткнул балахон и, засунув кнут в сапог, стал ругаться. Чуть лошадь не застрелили! Кто за ремонт платить будет? Станем мы по гробам стрелять.

Вот парнишка мать провожает. Все посмотрели на. Наверно, у меня был неважный вид, потому что когда все было улажено и тетя Даша, плача, догнала нас и мы через мельницу выехали на мост, я нашел в кармане своей курточки два куска сахару и белый сухарь. Измученные, по тому берегу Песчинки мы вернулись домой после похорон. Над городом стояло зарево — горели казармы Красноярского полка. У понтонного моста Сковородников окликнул знакомого постового, и начался длиннейший разговор, из которого я ничего не понял: Я чуть стоял на ногах, тетя Даша охала и вздыхала.

Сестра спала, когда мы вернулись. Не раздеваясь, я сел подле нее на постель. Не красивый, а интересный! Он и в самом деле был интересный, особенно когда приходил в новом сером костюме, сухощавый, стройный, курил из длинного мундштука и, смеясь, трогал пальцем усы. Не знаю, понравился ли наш театр другим педагогам. Николай Антоныч на каждой премьере сидел в первом ряду и хлопал громче.

Но, кажется, он был не очень доволен тем, что теперь в школе на все лады склонялось имя Кораблёва: Пожалуй, это было ни к чему — всё время рассказывать Николаю Антонычу о Кораблёве, какой он, оказывается, хороший. Николай Антоныч с интересом прислушивался, шевелил пальцами, смеялся и бледнел. И вдруг произошла катастрофа. Она была немного взволнована, всё прислушивалась и говорила мне: Но она ещё прислушивалась. В конце концов она ушла в столовую и прохлопала звонок. Вошёл Кораблёв — в светлом лёгком пальто, в светлой шляпе.

Таким нарядным я видел его впервые. Голос его немного дрогнул, когда он спросил, дома ли Марья Васильевна. Но он постоял ещё несколько секунд не раздеваясь.

Потом он прошёл к Марье Васильевне, а я увидел, что Нина Капитоновна на цыпочках возвращается из столовой. Почему на цыпочках, почему с таким взволнованным, таинственным видом? С этой минуты дело у нас пошло из рук вон плохо. У Нины Капитоновны, чистившей картошку, нож сам собой стал выпадать из рук. Она выбегала будто бы за чем-нибудь в столовую и возвращалась с пустыми руками. Каждый раз она бралась за новую картофелину, и таким образом в корзине лежало теперь довольно много картошки, очищенной с одного боку.

Но я был совсем озадачен, когда Нина Капитоновна взяла одну из таких картошек, разрезала на мелкие кусочки и с задумчивым лицом бросила в суп. Да, она была чем-то занята. Очень скоро я это узнал. Нина Капитоновна была не из тех людей, которые умеют хранить секреты. Сперва она возвращалась молча, лишь делая руками разные загадочные знаки, которые можно было понять приблизительно так: Потом вздохнула и заговорила. Кораблёв пришёл делать предложение Марье Васильевне.

Он хотел жениться на ней и пришёл спросить, согласна она или не согласна. Согласна или не согласна? Если бы меня не было на кухне, Нина Капитоновна точно так же обсуждала бы этот вопрос со своими кастрюлями и горшками.

Она не могла молчать. Я сказал на всякий случай: Оно — незавидное, на вас мне тяжело смотреть. Она принялась было за картошку, но вскоре снова ушла и вернулась с мокрыми глазами. Я давно делю ваше горе. Минут через десять она снова ушла и вернулась озадаченная. Вы знаете, о ком я говорю. Поверьте мне, это человек страшный.

Краткое содержание романа Каверина «Два капитана»

Нина Капитоновна вздохнула и села: Она — удручённая, и он — в годах. Я не знал, что на это ответить, и на всякий случай снова сказал: Обед был отставлен, белые водяные шарики катились по плите: Вернувшись, она зажмурилась и всплеснула руками.

Кажется, она и сама хорошенько не знала, радоваться или огорчаться, что Марья Васильевна отказала Кораблёву. Нина Капитоновна посмотрела на меня с изумлением. Вдруг она стала степенная, важная, поплыла из кухни и встретила Кораблёва в передней. Он был очень бледен. Марья Васильевна стояла в дверях и молча смотрела, как он одевался.

По глазам было видно, что она недавно перестала плакать. Кораблёв поцеловал ей руку, а она его в лоб; для этого ей пришлось встать на цыпочки, а ему — наклониться.

И Маше вы — первый друг, я знаю. И она это знает. Мне было очень жаль. Я просто не мог понять, почему Марья Васильевна ему отказала. На мой взгляд, это была подходящая пара. Должно быть, старушка ожидала, что Марья Васильевна позовёт её и всё расскажет — как Кораблёв делал предложение, и как она ему отказала.

Но Марья Васильевна не позвала её. Наоборот, она заперлась в своей комнате на ключ, и слышно было, как она там расхаживала из угла в угол. Вообще в доме стало как-то скучно с тех пор, как ушёл Кораблёв, а потом и ещё скучнее, когда пришёл весёлый Николай Антоныч и объявил, что к обеду будут не трое, как он рассчитывал, а шесть человек гостей. Хочешь не хочешь, а Нине Капитоновне пришлось серьёзно браться за. Даже Катя была приглашена — стаканом вырезать для колдунов кружочки из теста.

Она принялась очень энергично, раскраснелась, вся перемазалась мукой — нос и волосы, но скоро ей надоело, и она решила вырезать не стаканом, а старой чернильницей, чтобы получились не кружочки, а звёздочки. Я смотрел из кухни и считал. Первым пришёл заведующий учебной частью Ружичек, по прозвищу Благородный Фаддей.

Не знаю, откуда взялось это прозвище: За ним явился толстый, лысый, с длинной смешной головой учитель Лихо. За ним — ещё кто-то, все педагоги. Потом пришла немка, она же француженка — преподавала немецкий и французский.

Пришла наша Серафима с часиками на груди, и последним неожиданно припёрся Возчиков из восьмого класса. Вообще здесь был почти весь школьный совет. Это было довольно странно — пригласить почти весь школьный совет к обеду. Я сидел в кухне и слушал, о чём говорят.

Сегодня фунт масла стоит четырнадцать миллионов, а завтра — двадцать копеек, как в довоенное время. Потом заговорили о Кораблёве. Оказывается, он подлизался к советской власти. Он был женат и свёл жену в могилу. Они — его враги, те самые, о которых он ещё сегодня говорил Марье Васильевне: Но вот я услышал голос Николая Антоныча и понял, что это не разговор, а заговор.

Они хотели прогнать Кораблёва из школы. Николай Антоныч начал издалека: Нина Капитоновна загремела пустыми тарелками, и я не расслышал, что именно подсказывает Николаю Антонычу его педагогический долг. Но когда Нина Капитоновна потащила в столовую второе, я из общего разговора понял, что они хотят сделать. В-третьих, школьный театр будет закрыт. В-четвёртых и в-пятых, ещё что-то. Кораблёв, конечно, обидится и уйдёт. Да, это был подлый план, и я удивлялся, что Нина Капитоновна не вмешивалась, терпела.

Но вскоре я понял, в чём. Приблизительно со второго блюда она стала жалеть, что Марья Васильевна отказала Кораблёву. Больше она ни о чём не думала, ничего не слышала. Она что-то бормотала, пожимала плечами и один раз даже сказала громко: Должно быть, обижалась, что Марья Васильевна не посоветовалась с ней, прежде чем отказать Кораблёву… Гости разошлись, а я всё не мог решить — что делать?

Это было дьявольски неудачно, что именно в этот день Кораблёв пришёл со своим предложением. Сидел бы лучше дома. Тогда я мог бы рассказать Марье Васильевне всё, что услышал. А теперь неудобно, даже невозможно: Катя засела за уроки. Нина Капитоновна вдруг объявила, что с ног падает — хочет спать, сейчас же легла и заснула. Я вздохнул, простился и пошёл домой. Ночная лампочка зажглась в коридоре. Только я не спал, всё. Одна мысль смелее.

Вот на школьном коллективе я выступаю против Николая Антоныча и открываю перед всеми подлый план изгнания Кораблёва из школы.

  • Два капитана

Вот я пишу Кораблёву письмо… Я стал сочинять письмо и заснул… Очень странно, но, проснувшись раньше всехя продолжал сочинять это письмо как раз с того места, на котором остановился накануне. Вот когда пригодился бы мне Петькин письмовник!